Мне подарили

18:42 10.02.2019
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Киноклуб Cinema

"Золотая перчатка": жуткий и правдивый фильм о серийном убийце, который не каждый сможет досмотреть до конца

.

На международном кинофестивале в Берлине показали фильм немецкого режиссера Фатиха Акина «Золотая перчатка». Он основан на истории Фрица Хонки — маньяка, который в 1970-х убил в Гамбурге четверых женщин и спрятал их останки у себя в квартире. Кинокритик «Медузы» Антон Долин рассказывает, как эта радикально натуралистичная и даже отталкивающая картина связана с творчеством немецких экспрессионистов начала XX века и почему в 2019 году появление именно такого фильма, показывающего зло во всем его уродстве, было необходимо. От Фатиха Акина такого не ждали: первый шок был связан с этим, а не с ужасами, показанными на экране. Энергичный и умный режиссер, 15 лет назад покоривший Берлинале — и зрителей всего мира заодно — провокационным и страстным «Головой о стену», очень быстро остепенился и с тех пор снимал все более правильные и предсказуемые фильмы. Какой бы взрывоопасной ни была тема. До обидного стерильным был эпос о геноциде армян «Шрам», политкорректно-аккуратным — триллер о террористах «На пределе». Но новый опус Акина «Золотая перчатка» — настоящее буйство плоти и крови, пышный букет цветов зла, от аромата которых закружится голова даже у самых стойких.

Картина основана на одноименном романе Хайнца Штрунка, ставшем сенсацией в Германии три года назад. А тот, в свою очередь, — на правдивой истории Фрица Хонки, которого можно назвать немецким Джеком Потрошителем или Чикатило. В период с 1970 по 1975 годы он убивал проституток и расчленял их тела, а потом прятал в собственном доме неподалеку от гамбургского квартала «красных фонарей». Судя по архивным фотографиям, сопровождающим финальные титры, Акин довольно точно следовал фактам. И все равно его картина выглядит впечатляющей сюрреалистической фантазией, бросающей вызов всем неписаным правилам политкорректности. Рядом с этим зрелищем «Дом, который построил Джек» Ларса фон Триера покажется вежливым философским трактатом, а «Техасская резня бензопилой» — диснейлендским аттракционом.

Причина, пожалуй, не в количестве крови и насилия, и даже не в концентрации обнаженных сцен, оскорбительно концентрирующих внимание на уродстве действующих лиц (любые внешние недостатки актеров щедро усугублены гримом). Самое жуткое здесь — интонация. Режиссер будто забавляется, тщательно фиксируя злоключения Хонки, маленького сгорбленного человечка с сальными волосами, гнилыми зубами, многократно сломанным носом: когда тот пытается угостить стаканчиком немолодую проститутку, та презрительно отказывается: «Да я бы на него даже не помочилась, если бы он горел!» Разумеется, Хонка вынужден приглашать в свою вонючую захламленную хибару только самых отчаянных и помятых алкоголичек, которым (как они сами думают) нечего терять.

«Золотая перчатка». Трейлер (на немецком языке)
Warner Bros. DE

От исполнителей требовалась недюжинная отвага; и они не подвели. С другой стороны, понятно, почему молодой симпатичный артист Йонас Дасслер согласился сыграть столь отвратительного персонажа, настоящее воплощение уродства и зла. Хонка настолько сильно на него не похож, что создается впечатление, будто Дасслер играет в маске. А маска, как известно из психологии, избавляет от многих комплексов.

Дом Хонки — потрясающая и пугающая декорация. Стены испещрены вырезанными из порножурналов и поблекшими от времени фотографиями голых женщин, диван уставлен страшными детскими куклами; повсюду стоят освежители воздуха, призванные развеять трупный запах. Акин явно наслаждается, создавая круги уютного домашнего ада (режиссер родом из Гамбурга, и большинство его фильмов складываются в своеобразную летопись родного города).

Поразительное впечатление производит тесный бар «Золотая перчатка», где начинается и заканчивается действие. Официант откликается на прозвище Анус, поскольку все равно не знает смысла слова. Анус обслуживает чудовищ — грубых, безжалостных, вечно пьяных, от морщинистых путан с затуманенными глазами до одноглазого и оглохшего на войне бывшего эсэсовца. Можно было бы предположить, что фильм Акина — медитация на тему последствий Второй мировой, породившей до сих пор не истребленное зло, но тут выясняется, что отец Хонки сидел в концлагере как коммунист, и унаследовать жестокость нацистов герой не мог. Генеалогия этого зла неясна, а автор не намерен ее прояснять. Так и противнее, и страшнее.

Сюжет развивается скачкообразно, минуя любую умопостижимую логику. Фильм начинается с расчленения трупа неизвестной женщины — как мы догадываемся уже потом, первой жертвы Хонки. Потом мы вдруг переносимся на пять лет вперед. Убивал ли Хонка все это время или удерживался от преступлений, остается неизвестным. Вдруг у него появляется сожительница, которая согласна проводить с ним время и даже для него готовить. Потом исчезает и она, а Хонка попадает под машину. Бросает пить, устраивается на работу. Снова срывается, возвращается в «Золотую перчатку»…

Boris Laewen / 2018 bombero int. / Warner Bros. Ent.

Гротескность фильма вызывает в памяти «Мелкого беса» Федора Сологуба, которого, конечно, надо бы было экранизировать только так, просто ни у кого не хватило смелости. Минуя постмодернистскую эпоху, Акин напрямую адресуется к безнравственным и потому сладостным кошмарам начала века, упиваясь декадансом и распадом. Критики вспоминают Райнера Вернера Фассбиндера (ясно почему, ведь на экране 1970-е!), но «Золотая перчатка» восходит к другому периоду: к немецкому экспрессионизму. Роберт Вине, Фридрих Мурнау и Фриц Ланг не стеснялись сгущать краски. Они не искали положительных героев, упиваясь безнаказанностью отрицательных, — Калигари с его Сомнамбулой, Носферату, Мабузе. Первый великий фильм о серийном убийце тоже был снят тогда: «М — город ищет убийцу» Ланга.

Как и в тех картинах, у Акина в центре внимания злодей и его инфернальное окружение, а предполагаемые положительные герои — плоские, случайные, фантомные фигуры, возникающие на экране будто по ошибке. Это пара старшеклассников, длинноволосый очкарик-интеллигент и его подружка — хорошенькая блондинка, которой Хонка однажды дал прикурить и с тех пор воображал ее в эротических фантазиях. Они заглядывают в «Золотую перчатку» выпить по содовой, будто искушая судьбу и свою готовность столкнуться со злом лицом к лицу. А заодно проверяют зрителя: не испугается?

Очевидно, не каждому хватит юмора и отваги, чтобы вытерпеть «Золотую перчатку» до конца. Тем более — чтобы получить удовольствие от эстетики отвратительного, которая доведена здесь до апофеоза. Но в наше стерильное время, когда мы почти поверили, что зло всегда благообразно и рационально, полезно вспомнить, как уродливо его настоящее лицо, и содрогнуться, посмотрев ему прямо в глаза. Именно таким взглядом Фатих Акин заканчивает свою самую радикальную картину.

Антон Долин

Метки: ужастик, новинки, киноклуб, Берлинаре
22:04 05.07.2018
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

Обыкновенные извращенцы Книги недели: сексуальные девиации, разумный эгоизм и смертельный вирус

.

Изображение: Peter Casolino / Zuma / Global Look

Я, ты, он, она — мы все извращенцы, объясняет американский психолог Джесси Беринг. Быть эгоистом — не просто не стыдно, это единственный разумный из всех способов поведения, убеждает Питер Шварц, последователь Айн Рэнд. Даже мир на пороге биологического апокалипсиса можно спасти, надеется А. Дж. Риддл. «Лента.ру» собрала самые интересные книжные новинки этой недели.

Джесси Беринг «Я, ты, он, она и другие извращенцы» (перевод О. ван дер Путтен, изд-во Corpus)

Это, конечно, книга-провокация в том числе. Американский ученый, психолог и журналист Джесси Беринг выпустил популярное изложение научных взглядов на различные сексуальные девиации, или парафилии, как их еще называют. А бывают они самые разные. Эксгибиционизм, фроттеризм (это когда человек трется половыми органами или трогает руками незнакомых людей в общественных местах, например в метро или лифте), педофилия, мазохизм, садизм, вуайеризм и трансвестизм — лишь малая часть существующих форм реальной и воображаемой сексуальной жизни. Есть, например, более изысканные варианты: влечение к ступням ног, людям с ампутированными конечностями, животным и птицам, трупам, язвам, насекомым и даже крупногабаритным предметам.

Беринг рассказывает, как в 1979 году шведка Эйя-Рита Эклеф попала на первые полосы газет, потому что вышла замуж за Берлинскую стену. Сейчас она считает себя вдовой. А чуть позже американка Эрика Лабри-Эйфель вступила в брак с Эйфелевой башней. При этом, по мнению Эрики, 325-метровое сооружение — женского пола, то есть их отношения лесбийские. В прошлом брачным партнером женщины был немногословный джентльмен, большинству известный как Золотые Ворота.

Есть парафилии и совсем тривиальные: любовь к занятиям сексом перед зеркалом, например.

Но не ради соленых историй о том, кто, где, как и с кем, написана эта книга. Во-первых, сам Беринг — открытый гей, и историю отношения общества к гомосексуалистам излагает достаточно подробно, в том числе и на своем весьма убедительном примере. Во-вторых, во время работы над книгой он собрал массу любопытных экспериментов. Как начинают вести себя, скажем, ягнята, выращенные среди коз, и наоборот. Как открытый доступ к порнографии (в том числе и детской) влияет на уровень сексуальной преступности. Почему можно верить откровениям мужчин и сложнее тестировать женщин.

И наконец третье — видимо, самое для автора важное, ради чего все и затевалось: Беринг призывает разграничивать действия и фантазии. Автор настаивает, что человеческие сексуальные ориентации и предпочтения в большинстве своем врожденны. То есть люди в них не виноваты. И неслучайно уголовно наказуемы из парафилий лишь единицы. Нельзя казнить человека за его внутреннюю жизнь. Можно лишь за нарушение закона. Но даже если взглянуть на законы в ретроспективе, становится видно, что то, что сейчас считается преступлением, в другие времена было обычной жизненной практикой.

Питер Шварц «В защиту эгоизма» (перевод С. Чулковой, изд-во «Альпина Паблишер»)

Тем, кто в деталях знаком со взглядами и произведениями Айн Рэнд, книга ничего нового не сообщит. Питер Шварц — почетный член и бывший председатель совета директоров Института Айн Рэнд (Ирвин, Калифорния), так что букве заветов Рэнд верен до конца.

Американский писатель и философ русского происхождения Айн Рэнд (Алиса Зиновьевна Розенбаум родилась в Санкт-Петербурге в 1905 году, эмигрировала в 1925-м) прославилась как основатель объективизма. Вкратце суть ее учения сводится к «теории целого кафтана», изложенной одним из персонажей «Преступления и наказания» Достоевского — Петром Петровичем Лужиным: человек должен жить для себя. И если у одного есть кафтан, а у другого его нет, то рвать свой кафтан пополам и делиться им с другим не стоит. Никакой пользы от половинок кафтана никому не будет. Разработанная Рэнд теория объективизма предлагает опираться на разум и личную выгоду, а всеми остальными способами восприятия мира пользоваться с большой аккуратностью.

Рэнд любила иллюстрировать свои идеи примерами из повседневной жизни. Вот, скажем, если муж потратил на лечение тяжело больной жены все, что у него было, прав ли он? С точки зрения объективизма прав, потому что он не хочет жить без этой женщины (то есть он действует из разумных эгоистических побуждений, что правильно). Должен ли он так же печься о здоровье жены соседа? Разумеется, нет — какое ему дело до жены соседа? Другой краеугольный камень ее учения — ощущение счастья. По словам Рэнд, несчастье так же свидетельствует о ментальной поломке организма, как боль — о физической. Но счастье важно поставить под контроль разума и пользы.

Отдельную личность Рэнд в своем учении ставит во главу угла. Так, на вопрос, имеем ли мы право гордиться великими предками, философ отвечает: нет, потому что мы к ним не имеем никакого отношения. Если прадед был губернатором, а его потомок всего лишь шофер — такого впору стесняться. Питер Шварц многие из идей Рэнд с готовностью повторяет, часто даже не дав себе труда поискать собственные формулировки: он просто приводит обширные цитаты из текстов кумира. А вот примеры «из жизни» он решил привести свои — и это самое слабое место в цепочке его рассуждений.

А. Дж. Риддл «Чума Атлантиды» (перевод А. Филонова, изд-во «Эксмо»)

Даже если не углубляться в историю мировых эпидемий, а захватить лишь самый краешек XXI века, то и в этот период их можно насчитать немало: атипичная пневмония, птичий и свиной грипп, лихорадка Эбола. Такая густота болезней вполне оправдывает популярность разного рода литературных и кинематографических сюжетов, построенных на распространении по миру смертельной болезни.

А. Дж. Риддл, менеджер из Северной Каролины, проснулся знаменитым, когда бросил разработку интернет-компаний и начал делать то, что у него получается лучше всего, — писать научную фантастику. Первый же его роман «Ген Атлантиды», замешанный сразу на всех тревожных новостях этого века — смертоносном вирусе, детях-аутистах, мировом терроризме, — стал бестселлером на «Амазоне».

«Ген Атлантиды» — первая часть трилогии «Цивилизация зеро». Вторая переведена на русский только что (очень небрежно переведена, увы, даже для научной фантастики). В ней речь идет о пандемии, прозванной Чумой Атлантиды. Болезнь уже унесла жизни одной седьмой части человечества. Выжить удается лишь счастливым обладателям некоего гена Атлантиды. В поисках спасения от страшной болезни ученые заходят далеко и на свою беду обнаруживают, что все их представления об эволюции homo sapiens оказались туманны и расплывчаты.

Несмотря на скорее незатейливый, чем поражающий воображение, апокалиптический сюжет, трилогия Риддла оказалась необычайно популярной. Ее финальная часть заняла первое место в списке научно-фантастической литературы Amazon.com, а кинокомпания CBS Films уже выкупила права на экранизацию. Так что любители Дэна Брауна, истосковавшиеся без его конспирологических теорий, могут пока почитать Риддла. Не заскучают.

/

Метки: критика, новинки, анонс, содержание, сообщество Книги
06:40 27.06.2018
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

Три долгожданных продолжения романов для летнего чтения

Литературный критик. Галина Юзефович рассказывает о трех романах, которые продолжают сюжеты, начатые в других книгах. «Карта Хаоса» завершает трилогию испанского писателя Феликса Пальмы; «Волчья Луна» продолжает трилогию британского фантаста Йена Макдональда; а «Здесь была Бритт-Мари» рассказывает о новой жизни героини предыдущего романа шведа Фредрика Бакмана — «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения».

Феликс Пальма. Карта Хаоса. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Н. Богомоловой

Первый вопрос, возникающий у разумного читателя при словосочетании «заключительная часть трилогии», — «а стоит ли браться, если не читал предыдущие две?». В случае с викторианской трилогией испанца Феликса Пальмы ответ будет «определенно да». Даже если вы прочли «Карту времени» и «Карту неба», вам это все равно не поможет: удержать в голове бесчисленные сюжетные хитросплетения и многоступенчатые аллюзии, на которые так щедр Пальма, невозможно. Кроме того, «Карта Хаоса» — совершенно отдельная история (вернее, система историй), связанная с более ранними скорее стилистически и концептуально, чем композиционно или содержательно. Другое дело, что, дочитав новую книгу Пальмы, вы с большой долей вероятности захотите прочесть — или перечитать — две остальные.

Пересказывать «Карту Хаоса» так же бессмысленно, как и предыдущие «Карты». Количество сюжетных линий, неприметных поначалу развилок, обманчиво невинных ловушек для читателя, остроумных отсылок к классике и развеселых ее римейков здесь по-прежнему так велико, что даже простой их перечень занял бы пару страниц. Пожалуй, по-настоящему важно оговорить следующее: в центре повествования по-прежнему писатель Герберт Джордж Уэллс, а в качестве сюжетной основы на сей раз Пальма использовал его роман «Человек-невидимка» («Карта времени» и «Карта неба» базировались на «Машине времени» и «Войне миров» соответственно).

Что же до главной коллизии, то она выстраивается вокруг довольно тривиального допущения: наша вселенная — это мультиверс, состоящий из миров как едва различимых, так и пугающе различных, а мембраны между ними порой оказываются опасно проницаемы. И в тот момент, когда из соседнего — обреченного на скорую гибель — мира в наш начинают просачиваться разнообразные чужаки и пришельцы, для людей наступает время испытаний, но вместе с тем открываются и совершенно неожиданные возможности. Так, разлученные смертью возлюбленные обретают шанс на новую встречу, а незадачливый литератор, не знающий, как завершить роман, может надеяться на помощь нездешней музы.

Ключевая особенность трилогии Феликса Пальмы, выделяющая ее в ряду изящных постмодернистских романов-аттракционов, — поистине немыслимая авторская щедрость. Материал, которого иному, более рачительному писателю хватило бы на добрый десяток книг, Пальма легкомысленно растрачивает на одну-единственную, создавая впечатление почти непристойной, кричащей литературной роскоши.

История женщины-волчицы и ее несчастного возлюбленного (настоящий роман в романе) здесь соседствует с оригинальным переосмыслением конандойловской «Собаки Баскервилей» и в ней же причудливо отражается. Рассуждения о природе спиритизма элегантно переплетаются с размышлениями об отношениях творца и его творения (Герберт Уэллс опять вынужден разбираться с материализовавшимися плодами собственной неуемной фантазии). Детектив до поры прикидывается мистикой, затем ею же оказывается, но лишь для того, чтобы в итоге заложить немыслимый вираж и вновь вернуться на рациональную почву. А тема любви, которая сильнее смерти, здесь обретает совсем иное — куда более масштабное, трагическое и пафосное — звучание.

Трилогия Пальмы — не совсем тот тип текста, в котором станешь всерьез выискивать среди персонажей альтер-эго автора. И тем не менее, в «Карте Хаоса» есть герой, манерами изумительно похожий на своего создателя — это вымышленный друг Уэллса, эксцентричный миллионер Монтгомери Гилмор, готовый на все, на любой риск и безумство — например, инсценировать вторжение марсиан или в одиночку, как Орфей, отправиться в загробное царство, — ради того, чтобы заслужить улыбку любимой. Подобно Гилмору, сумевшему-таки добиться взаимности капризной красотки, Пальма невероятно эффективен в своей готовности на тысячу разных ладов развлекать читателя. Устоять против его изобретательности и обаяния, конечно, можно — но сопротивление будет трудным и, прямо скажем, нецелесообразным.

До этого вышли: «Карта времени» и «Карта неба»

Йен Макдональд. Волчья Луна. СПб.: Астрель СПб, 2018. Перевод Н. Осояну

В отличие от «Карты Хаоса», которую можно читать в отрыве от других книг трилогии, браться за «Волчью Луну», если вы не знакомы с первой частью цикла, категорически не рекомендуется: в сущности, это не две отдельных книги, а одна, механически разрезанная надвое. Лучше будет начать с начала и избежать тем самым мук неизвестности, которые изведали люди, прочитавшие «Новую Луну» сразу после выхода: роман обрывается буквально на самом интересном месте, и выдержать целый год ожидания было непросто.

Инвариант «Лунной трилогии» Йена Макдональда — это, конечно, «Луна жестко стелет» Роберта Хайнлайна. Однако Макдональд идет дальше своего предшественника. Его Луна — это уже не просто земная колония, населенная существами, не слишком похожими на людей (лунная гравитация меняет анатомию человека всего за несколько месяцев), но, в сущности, другая цивилизация, с другими представлениями о праве, семье, моде, правилах ведения бизнеса, а еще о верхе и низе, о дорогом, дешевом и бесценном, а главное — о хорошем и дурном. Луна у Макдональда — это по сути постгосударство, в котором вместо единого для всех закона действует сложнейшая система контрактов, этические нормы заменены общественным консенсусом, а властные структуры — пятеркой жестко соперничающих (и потому сдерживающих друг друга) бизнес-корпораций. Именно вражда и альянсы этих господствующих кланов — выходцев из Ганы Асамоа, китайцев Суней, австралийцев Маккензи, русских Воронцовых и самых неотразимых, но и самых невезучих бразильцев Корта — составляет основу сюжета.

Приучив читателя к лунной экзотике в первом томе, во втором Йен Макдональд ловким движением переворачивает картинку с ног на голову, отправляя одного из героев — нового главу семьи Корта, Лукаса, чудом выжившего во время учиненной конкурентами резни — на Землю. Порядки там не сильно изменились по сравнению с нашим временем. Человек из постгосударства, живущего вне национальностей, религий, социальных страт и общепринятых догм, попадает в мир, где все это по-прежнему определяет стиль жизни, и его постоянное недоумение наглядно демонстрирует читателю относительность и условность наших представлений о норме.

Впрочем, эта перевернутая оптика — лишь один из многочисленных (и крайне разнообразных) фокусов, которые автор безостановочно показывает загипнотизированному читателю на протяжении всех пятисот с лишним страниц романа. В своем продуманном, логичном и связном мире Макдональд ухитряется проложить еще и американские горки с десятком сюжетных мертвых петель и свободных падений. Так что, даже если социально-экономическая футурология — не ваш конек, «Волчья Луна» все равно имеет неплохие шансы удержать вас в тонусе. Пожалуй, единственная плохая новость, связанная с «лунной трилогией», состоит в том, что третья — заключительная — часть пока не опубликована даже на родине автора в Великобритании, а это значит, что окончания истории на русском придется ждать еще минимум пару лет.

До этого вышла: «Новая Луна»

Фредрик Бакман. Здесь была Бритт-Мари. М.: Синдбад, 2018. Перевод Е. Тепляшиной

На протяжении последних двадцати лет Скандинавия бесперебойно поставляла на мировой рынок бестселлеров так называемый «северный нуар» — сумрачные истории о том, как в одном черном-черном городе глубоко травмированный полицейский идет по следу кровожадного маньяка (по совместительству жертвы семейного насилия в пятом поколении). Однако ровно в тот момент, когда некогда богатое нуарное месторождение начало иссякать, в Швеции забил новый источник — на сей раз патентованного скандинавского оптимизма, тоже, впрочем, не лишенного известной мрачности. Одним из его первооткрывателей по праву может считаться Фредрик Бакман, знакомый отечественному читателю по романам «Вторая жизнь Уве» и «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения».

Его нынешняя книга — в некотором смысле продолжение или, вернее, спин-офф второго из них. 63-летняя Бритт-Мари, образцовая домохозяйка, жена грубияна Кента, королева пассивной агрессии и соседка главной героини Эльсы, на сей раз оказывается в позиции протагониста — причем в совершенно неожиданной, в том числе для нее самой, роли одинокой женщины. Узнав, что муж ей давно и систематически изменяет, Бритт-Мари решает полностью поменять свою жизнь, а для начала — покинуть Кента и в первый раз за сорок лет найти работу. Единственное, что ей удается разыскать, это место руководителя административно-хозяйственной части в молодежном центре — чуть ли не единственном пока еще не закрытом учреждении задыхающегося от безработицы и социальных проблем провинциального городка. С этого момента для Бритт-Мари начнется совершенно новый этап пути, который, как водится, через некоторое количество терний в виде знакомства с «трудными подростками» и погружения в пучину любительского футбола приведет ее если не к звездам, то во всяком случае к внутренней свободе, душевной независимости и, главное, осознанию, что все лучшие вещи в мире (любовь, доверие, благодарность, поддержка) всегда даются без просьб — просто так, в подарок.

В пересказе любая книга Фредрика Бакмана выглядит одновременно приторно-слащавой и безысходно-депрессивной. Однако на практике писателю удается каждый раз пройти буквально по самому краешку и удержаться как от падения в пропасть сентиментальности и фальши, так и от взлета в выси отчаяния. Словом, если на свете существуют добрые книги, способные неизменно трогать душу читателя набором одних и тех же нехитрых приемов, то книги Бакмана — совершенно точно из их числа.

До этого вышла: «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения»

Галина Юзефович

Метки: критика, новинки, романы, соо Книги
04:52 02.05.2018
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

Майские книжные новинки

Галина Юзефович рассказывает о майских новинках художественной литературы и нон-фикшна. В том числе — о новых романах Гузели Яхиной, Фредерика Бакмана и Алексея Сальникова, продолжении трилогий Йена Макдональда, Феликса Пальмы и Джоджо Мойес; а также о «Homo Deus» — новой книге автора исторического бестселлера «Sapiens», а еще об исследовании феномена знаменитости и книге о Холокосте в Литве.

Гузель Яхина. Дети мои. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2018

Второй —долгожданный — роман Гузели Яхиной, всенародной любимицы, лауреата премии «Большая книга» и автора «Тотального диктанта-2018». Поклонники ее предыдущей книги «Зулейха открывает глаза» не будут разочарованы: в «Детях моих» Яхина рассказывает, в сущности, ту же самую историю про глобальную трагедию, которая неожиданно оборачивается персональной возможностью, только на сей раз в главной роли не татарская женщина, а немецкий мужчина.

Фредерик Бакман. Здесь была Бритт-Мари. М.: Синдбад, 2018. Перевод Е. Тепляшиной

Одна из самых несимпатичных героинь предыдущего романа шведского писателя Фредерика Бакмана «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения», зловредная соседка Бритт-Мари возвращается к читателю в новом качестве. Налаженная жизнь дала трещину: после долгих лет брака муж ей изменил, и теперь Бритт-Мари с единственным чемоданом отправляется строить новую жизнь в новом городе. Как всегда у Бакмана, толком не разберешь, в какой момент добрейшая сказочка перетекает в жесткую экзистенциальную драму, но ведь именно за это мы его и любим.

Йен Макдональд. Волчья Луна. СПб.: АСТ, Астрель-СПб, 2018. Перевод Н. Осояну

Первая часть трилогии англичанина Йена Макдональда об освоении Луны и войнах лунных экономических кланов закончилась таким умопомрачительным клиффхэнгером, что дождаться выхода продолжения было непросто. Однако терпение вознаграждается: вторая часть ничем не уступает первой, все прежние сюжетные узлы в ней эффектно развязываются — и тут же завязываются новые, еще более тугие. Единственная плохая новость — третьей части нет пока даже на английском, так что финала ждать минимум пару лет.

Алексей Сальников. Отдел. М.: ЛайвБук, 2018

Второй роман — всегда серьезное испытание для писателя. Но «Отдел» — на самом деле не вторая, а первая книга сверхновой звезды отечественной прозы Алексея Сальникова, написанная за несколько лет до нашумевших «Петровых в гриппе и вокруг него», так что в данном случае испытание можно считать успешно пройденным. «Отдел» похож на «Петровых» обаятельным, безошибочно узнаваемым авторским языком, но на этом сходство, пожалуй, заканчивается. В этот раз Сальников рассказывает историю куда более жесткую, страшную и прямолинейную, но в то же время заметно более актуальную и парадоксальным образом смешную.

Анна Гавальда. Я признаюсь. М.: Издательство АСТ, 2018. Перевод Т. Поздневой

Француженка Анна Гавальда — профессиональный производитель патентованного и мегапопулярного коктейля из нежности, юмора и оптимизма. Ее новая книга — сборник историй от первого лица, немного наивных и очень искренних, в которых безымянные герои на разные голоса выбалтывают свои стыдные, смешные и милые секреты — словно подставляют читателю беззащитное мягкое брюшко. В общем, как и все другие книги автора, — комфортное необременительное чтение без назойливого послевкусия.

Феликс Пальма. Карта Хаоса. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Н. Богомоловой

В заключительной части своей псевдовикторианской трилогии испанец Феликс Пальма продолжает обыгрывать эстетику Герберта Уэллса. Как и в двух предыдущих книгах («Карта времени» и «Карта неба»), на протяжении без малого семисот страниц Пальма будет развлекать читателя шарадами и изящными головоломками, поминутно обманывая его ожидания и в причудливых пропорциях смешивая фантастику с реальностью. А игровым полем ему на сей раз послужит самый загадочный и страшный из романов Уэллса — «Человек-невидимка».

Джоджо Мойес. Все та же я. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018. Перевод О. Александровой

Нынешняя королева сентиментального жанра англичанка Джоджо Мойес пишет по книге в год, но глобальный успех и миллионные тиражи пришли к ней с романом «До встречи с тобой» — небесным эталоном душещипательной прозы. Неожиданно остроумная история Луизы Кларк, девушки из рабочего класса, жизнь которой радикально изменилась после знакомства с парализованным молодым красавцем, продолжилась во втором романе цикла — «После тебя». И вот, наконец, на русском выходит третья часть франшизы — «Все та же я», в которой неунывающая Луиза отправляется покорять Нью-Йорк.

Юваль Ной Харари. Homo Deus. М.: Синдбад, 2018. Перевод М. Тюнькиной

Мировой бестселлер израильского историка Юваля Ноя Харари «Sapiens» исследовал прошлое человека как социального вида. В продолжении, озаглавленном «Homo Deus», Харари обращается к будущему и рассматривает головокружительные перспективы, которые откроются перед человечеством благодаря сочетанию гуманизма, которому автор предрекает судьбу главной мировой религии XXI века, и новых технологий.

Антуан Лилти. Публичные фигуры: Изобретение знаменитости, 1750-1850. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. Перевод П. Каштанова

Захватывающее исследование современного французского историка Антуана Лилти — попытка найти в прошлом истоки одного из важнейших феноменов сегодняшнего дня — культуры «селебритиз». Исследуя практики публичного поведения знаменитостей XVIII и XIX веков и методы их коммуникации с поклонниками, Лилти выявляет механизмы, в разные эпохи заставляющие одних людей искать популярности, а других — увлеченно следить за жизнью кумиров.

Рута Ванагайте, Эфраим Зурофф. Свои: Путешествие с врагом. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод А. Васильковой

Знаменитая книга литовской журналистки Руты Ванагайте, написанная при участии профессионального охотника за нацистскими преступниками Эфраима Зуроффа, — памятник недосягаемой профессиональной честности и отваги. Объехав всю Литву и опросив десятки свидетелей, Ванагайте безжалостно и точно описала деятельное участие одной части жителей страны — литовцев — в массовом уничтожении другой — евреев, обнажив тем самым в трагедии Холокоста новые пугающие грани.

Метки: книги, критика, новинки, анонс
22:33 19.03.2018
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

ж Сондерс. Линкольн в бардо. М.: Издательство "Э", 2018. Перевод Г. Крылова

Посмертное существование покойников, их меланхоличная возня, запоздалые жалобы и препирательства — один из классических сюжетов американской литературы, причем скорее поэзии, чем прозы. Конечно, при желании можно вспомнить рассказ Эдгара Алана По «Без дыхания», в котором заживо (предположительно) погребенный герой встречается на сельском кладбище с его обитателями, или недавний роман Фэнни Флэгг «О чем весь город говорит», где благожелательные мертвые с любовью наблюдают из могил за жизнью своих потомков. Но все же именно поэты — Эмили Дикинсон, Эдвин Арлингтон Робинсон и, конечно, Эдгар Ли Мастерс — создали наиболее впечатляющую портретную галерею душ, застрявших на полпути от бытия к небытию. Собственно, в том самом месте, которое буддисты называют «бардо», а прошлогодний лауреат Букеровской премии Джордж Сондерс вынес на обложку своего романа.

Линкольн, упомянутый в названии, — это вовсе не президент США Авраам Линкольн, а его 11-летний сын. Круглолицый Уилли, такой трогательный в своем неуемном веселье, умирает в самый тревожный для его родины час. Отец мальчика недавно развязал гражданскую войну, в которой Север пока несет колоссальные потери, энтузиазм первых военных дней угас и на смену ему приходят тягостные сомнения в оправданности кровопролития. Маленький Уилли мечется в бреду в своей спальне, покуда внизу, в Белом доме, его родители устраивают роскошный прием, призванный укрепить боевой дух нации, а несколькими днями позже отправляется на кладбище, сопровождаемый проклятиями в адрес его отца — черствого тирана, равнодушного к страданиям сограждан.

Сраженный горем и угрызениями совести президент не может отпустить сына, и ребенок, даже за гробом покорный воле отца, отказывается покинуть кладбище и перейти в неведомый край, который покойники деликатно именуют «другим местом». «Папа сказал, что он вернется», — твердит Уилли и принимает решение задержаться на тесном пятачке между жизнью и смертью в обществе таких же бедолаг, как он. Все обитатели кладбища убеждены, что на самом деле не умерли, а просто «хворают», и тешат себя ложной надеждой, будто рано или поздно вернутся на землю, к родным и близким. Взрослые могут без всяких последствий пребывать в бардо сколько угодно, но для детей это место гибельно: в силу какого-то неясного закона мироздания застрявший здесь ребенок рискует погибнуть навеки. И кладбищенские старожилы — в первую очередь троица друзей-протагонистов (юный самоубийца, разочарованный супруг, так и не успевший консумировать свой брак, и отвергнутый богом священник) — решают во что бы то ни стало убедить мальчика двинуться дальше. Но для этого им нужно привлечь на свою сторону единственного человека, который может повлиять на Уилли — его отца, безутешного президента Линкольна.

Роман Сондерса продолжает поэтическую американскую традицию не только содержательно, но и формально. В книге нет собственно авторского текста, все повествование собрано из обрывков речи мертвецов и псевдодокументальных свидетельств, написанных от лица живых. Полифоничный и обманчиво нестройный «Линкольн в бардо» поначалу воспринимается как равномерный утомительный гул, вызывающий желание заткнуть уши, однако если перетерпеть пару десятков страниц, понемногу в этом хаосе звуков проявится структура и завораживающий ритм, из тьмы проступят призрачные контуры незримого мира, а общий хор разделится на отдельные яркие и чистые голоса. В сущности, книга Сондерса — это поэма (чтоб не сказать оратория), написанная свободным стихом, и рассказывающая обо всех бедах Америки. Кровь, льющаяся на полях гражданской войны, мешается с кровью замученных рабов (даже мертвые, они не смеют приблизиться к своим бывшим господам), страдания угнетенных женщин переплетаются со страданиями подавляемых сексуальных меньшинств, и сквозь всю эту глобальную драму красной ниточкой тянется история сильного мужчины, потерявшего свое дитя.

Пожалуй, единственное, что несколько сбивает с толку в случае с романом «Линкольном в бардо», — это присуждение ему Букеровской премии. На протяжении многих лет — собственно, до 2012 года, когда премию решили вручать в том числе американцам, — британский Букер оставался премией по-хорошему предсказуемой. По большей части ее получали традиционные романы, обладающие приятным свойством универсальности, то есть понятные читателю из любой страны без специального комментария. Ни одна из этих характеристик не применима к роману Джорджа Сондерса — специфически американскому по духу и проблематике и радикально модернистскому по форме. Словом, в данном случае не стоит полагаться на стикер «Лауреат Букеровской премии» на обложке — это очень любопытная, очень поэтичная и мало на что похожая книга. Но совершенно точно не то, чего мы привыкли ждать от классического букеровского романа.

Юзефевич Г.
Метки: книги, критика, новинки
12:38 21.11.2017
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

Главные переводные бестселлеры этой осени: "Девочки", "Дым" (от порочных мыслей) и новый Фоер

Литературный критик Галина Юзефович рассказывает о трех переводных романах, на которые непременно стоит обратить внимание: «Девочки» Эммы Клайн, «Дым» Дэна Вилеты и «Вот я» Джонатана Сафрана Фоера.

Эмма Клайн. Девочки. М.: Фантом Пресс, 2017. Перевод А. Завозовой

Проще всего описать дебютный роман 28-летней американки Эммы Клайн как историю о секте — и это, в общем, будет почти правдой.

У 14-летней Эви, внучки голливудской звезды, только что развелись родители (отец смылся с молодой красоткой, мать судорожно пытается построить на руинах прежнего брака новую «личную жизнь»), она поссорилась с единственной подружкой, парня не было и нет, а за окном стоит знойное калифорнийское лето и прощальным костром догорает эпоха шестидесятых. Однажды в городском парке измаявшаяся от одиночества Эви встречает трех диковатого вида девушек; грязные, оборванные и истощенные, они в то же время выглядят невыразимо свободными и горделивыми — настоящие королевы в изгнании. Через несколько дней фатум, принявший облик сломавшегося у обочины велосипеда, сводит Эви с девушками снова. Оказывается, они живут на полузаброшенном ранчо по соседству и входят в коммуну, вождь которой, целитель душ и будущий великий музыкант Рассел, учит своих последователей (преимущественно последовательниц) любить друг друга и презирать насквозь прогнившие общественные нормы. Понемногу Эви втягивается в жизнь коммуны, но в отличие от остальных «девочек» ее влечет на ранчо не столько преклонение перед Расселом, сколько полудетская и практически бесполая влюбленность в Сюзанну — самую яркую и дерзкую из девушек, которых она увидела в тот день в парке. Наркотики, секс, веселая нищета и абсолютная свобода — опьяненная всем этим Эви не сразу замечает, что над ранчо сгущаются тучи, что Рассел никогда не станет великим музыкантом (да и вообще никому, кроме его «девочек» он, похоже, не кажется таким уж особенным) и что в воздухе очевидно пахнет большой, страшной бедой, а еще кровью и смертью.

Словом, формально роман Клайн и вправду рассказывает о секте, причем секте вполне конкретной: в «девочках» Рассела читатель без труда узнает «Семью» Чарльза Мэнсона, на счету которой по меньшей мере семь жестоких убийств, совершенных в Калифорнии летом 1969-го. Однако есть в «Девочках» и вторая (а на самом деле, конечно же, первая и главная) история, и это история о любви — или, вернее, о ее трагической недостаче и о том, на что мы готовы пойти, чтобы выцыганить у мироздания хоть каплю сверх отмеренной нам нормы.

Героиня «Девочек» — подросток, недолюбленный, одинокий, беззащитный перед чужим взглядом, и потому вечно рассматривающий себя чужими — как правило, равнодушными — глазами («В том возрасте я была в первую очередь предметом оценки и только, поэтому в любом общении сила всегда была на стороне моего собеседника»). Ее слепая жажда быть увиденной по-настоящему, быть принятой и понятой так неодолима, что позволяет ей успешно игнорировать многочисленные предупредительные сигналы: испорченные продукты, которыми питаются обитатели ранчо, и грязь, в которой они живут («гниль» и «вонь» — чуть ли не самые частые слова в романе), постоянный наркотический туман, полупринудительный грубый секс, унижения, угрозы, вымогательство. За один внимательный взгляд, за одно ласковое касание Эви готова отдать все, что у нее есть, и украсть недостающее, чтобы внести плату сполна. Клайн с едва ли не физиологической достоверностью воссоздает это щемящее подростковое ощущение, которое зудом отдается в душе любого читателя, независимо от возраста (читатели младше двадцати лет, вероятно, вообще почувствуют, что им засунули руку в сердце и немного пошевелили там пальцами).

Беспощадная потребность в любви и сосущая внутренняя пустота, требующая заполнения, становятся двигателем романа, а секта, затягивающая героиню в свои сети, — метафорой «всего плохого», что может случится с человеком, оказавшимся во власти этого демона. Поэтому, оставаясь романом о секте и цементирующих ее механизмах, «Девочки» Эммы Клайн — это в первую очередь роман о чувствах, о юности и муках взросления, точный, глубокий и универсальный.

Уже в продаже

Дэн Вилета. Дым. СПб.: Азбука-Аттикус, 2017. Перевод Е. Копосовой

Представьте себе мир, где любая постыдная мысль, любая ложь, похоть, гнев или зависть имеют материальное воплощение, так что их ни от кого нельзя утаить. Именно такой мир рисует в своем романе американский писатель чешско-немецкого происхождения Дэн Вилета: в созданной им альтернативной викторианской Англии стоит кому-нибудь подумать о чем-то дурном, из пор его кожи начинает сочиться тяжелый черный дым, пятнающий одежду и дурманящий разум.

Наиболее подвержены дыму дети, поэтому в богатых семьях их принято изолировать от родителей, чтобы те не возненавидели своих отпрысков за бесстыдную порочность. По достижении детьми одиннадцати лет аристократы отправляют их в закрытые школы: там подросткам предстоит пройти ад «нравственного воспитания». Будущие леди и джентельмены должны научиться виртуозно контролировать свои эмоции, чтобы не допустить появления ни малейшего облачка дыма. Простолюдинам дымить не возбраняется, но это считается непреодолимым препятствием на пути к спасению души — дым в мире Вилеты мыслится зримым проявлением греха, поэтому церковь прозрачно намекает: только свободные от дыма и копоти аристократы могут в перспективе рассчитывать на райские кущи. И, конечно же, самым опасным местом в стране является Лондон — прокопченный дымом сотен тысяч людей, губительный, развратный и притягательный.

Главные герои книги — юноши, почти мальчики, Томас и Чарли, ученики старейшей и самой суровой частной школы в Англии. Чарли, потомок знатнейшего рода королевства, от природы искренний и добросердечный, один из немногих по-настоящему любит Томаса — задиру и бунтаря с темным прошлым. Учителя в школе убеждены, что дым, исходящий от Томаса, обладает особой чернотой и плотностью, что указывает на зреющий в нем ужасный и, возможно, наследственный порок, который рано или поздно прорвется наружу. На Рождество мальчики отправляются погостить в дом тети Томаса, эксцентричной баронессы Нэйлор, которая приоткрывает им завесу тайны над феноменом дыма и знакомит со своей дочерью — юной леди Ливией. Волей случая Томас и Чарли узнают то, чего им знать не следует, и вот уже вся троица оказывается в бегах, причем по их следу идут гончие столь же искусные, сколь и неумолимые. Дальнейшее — увлекательный квест со всеми непременными атрибутами жанра: ложными друзьями, помощью откуда не ждали, этическими дилеммами, аккуратно расставленными ловушками, одной большой загадкой и дюжиной загадок поменьше и, разумеется, манящей наградой в финале.

Автор в высшей степени умелый, начитанный и рефлексивный, Дэн Вилета мастерски скрещивает в своем романе Диккенса (на буквальной реализации одной из его метафор построен весь сюжет романа) с Филипом Пулманом и Джоан Роулинг, Уилки Коллинза — с Шарлоттой Бронте, а Конан Дойла — с Джорджем Оруэллом и Сюзанной Кларк. Стремительным вихрем проносясь по всему пространству классической английской литературы, не оставляя без внимания ни одно ее респектабельное клише, Вилета превращает свой роман в свежий, бодрый и ритмичный ремикс, призванный держать читателя в тонусе более или менее с первой и до последней страницы. И хотя, признаться, восхитительная завязка романа (подлинный образчик высочайшего качества прозы) сулит читателю нечто большее, чем просто головокружительный аттракцион, жаловаться, в общем, не на что: сотканная Вилетой сеть литературных аллюзий держит крепко, а сама идея «дымного» мира хороша настолько, что, пожалуй, продолжение в данном случае совсем не было бы излишним.

В продаже с конца ноября

Джонатан Сафран Фоер. Вот я. М.: Издательство «Э», 2018. Перевод Н. Мезина

Новый, долгожданный роман американца Джонатана Сафрана Фоера «Вот я» — это смешной рассказ об утрате, о смерти и тотальной дезинтеграции всего и вся (ну, или по крайней мере таким он, очевидно, задумывался). А вынесенная в заглавие библейская цитата (именно такими словами — «Вот я» — откликается Авраам на призыв Бога принести в жертву сына) — прозрачный и горький намек на трагическую неспособность наших современников отвечать на какой бы то ни было зов полностью, всем своим естеством, не думая о цене и последствиях.

После шестнадцати лет распадается семья Джулии и Джейкоба Блохов. Случайно найденный мобильный телефон с порнографической перепиской становится той соломинкой, от которой их долгий и, в общем, не лишенный достоинств брак, стартовавший с душевной близости и сексуальных безумств, а после давший жизнь трем сыновьям, начинает крошиться, оседать и разваливаться.

Распадается еврейская идентичность Блохов — американских евреев в третьем поколении. Дед Джейкоба Исаак (колени у него так никогда и не разогнутся до конца, потому что всю войну он просидел в сыром подвале, скрываясь от нацистов) длит свое опостылевшее существование с единственной целью — дотянуть до бар-мицвы старшего правнука. Однако тринадцатилетнему Сэму, влюбленному в чернокожую одноклассницу, все эти ритуалы кажутся пустыми и не нужными. Для того, чтобы избежать необходимости публично позориться (Сэм уверен, что переврет все молитвы или каким-то иным способом сядет в лужу на глазах у еврейской родни), он готов на серьезный проступок — написать на одном листке все самые страшные ругательства, которые знает, и демонстративно оставить его на парте в Еврейской школе. Это комичное правонарушение становится не только формой протеста против навязывания ему чуждых ценностей, но и серьезной проверкой родительской любви — чью сторону Джулия и Джейкоб примут в этом конфликте, смогут ли остаться на стороне Сэма?

Планирует самоубийство древний Исаак (ему противна мысль о переезде в дом престарелых, но никто из родных не горит желанием забрать старика к себе). Медленно угасает больной и после развода внезапно ставший никому не нужным пес Джейкоба и Джулии Аргус. А за океаном мрачным и трагическим задником для частной драмы Блохов происходит событие поистине глобальное: рушится Израиль. Катастрофическое землетрясение, фактически сравнявшее с землей Иерусалим, развязывает руки всем врагам еврейского государства и дает им шанс наконец поставить Израиль на колени.

Джонатан Сафран Фоер — из тех писателей, чьи книги будут куплены и прочитаны несмотря ни на что (особенно после нескончаемого одиннадцатилетнего перерыва, последовавшего за триумфальным «Жутко громко, запредельно близко»), однако не предупредить потенциального читателя о рисках будет нечестно: в пересказе «Вот я» выглядит заметно лучше, чем в реальности. Фоер по-прежнему сохраняет драгоценную суперспособность не осуждать своих героев и сопереживать им с заразительной искренностью, однако одного этого недостаточно для того, чтобы оправдать шестьсот страниц мучительно многословного, путаного и избыточного нарратива. «То, что ты меня не избиваешь и не издеваешься над детьми, еще не делает тебя по-настоящему хорошим мужем и отцом», — в гневе бросает Джейкобу Джулия, и с ней, в общем, сложно не согласиться: гуманное отношение автора к героям еще не делает его роман по-настоящему хорошим.

Отдельную проблему «Вот я» представляет для русского читателя — сфокусированный на еврейско-американской проблематике, он содержит бездну реалий и смыслов, нам не то чтобы совсем не понятных, но вызывающих примерно такое же чувство, как грядущая бар-мицва у Сэма Блоха. Что же до шуток (возвращаясь к началу, напомним, что роман задумывался как смешной), то они преимущественно языковые, поэтому переводчик предпочел их не столько переводить, сколько обозначить. Вполне легитимный подход (нет ничего хуже, чем вымученные русские каламбуры), однако временами он продуцирует в читателе ощущение тягостной неловкости — да-да, спасибо, мы поняли, тут предполагается смех за кадром.

В продаже с начала декабря

Галина Юзефович

Метки: критика, новинки, разбор, соо Книги
19:34 25.09.2017
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество ⋘ КРА - СО - ТА ⋙

Самые странные новинки в индустрии красоты

новинки

Несмотря на безумство затей, некоторые тренды вполне могут перекочевать с подиумов на улицы наших городов.

Брови-перья

Брови-перья

Тренд буквально «заразил» интернет. В инстаграме можно увидеть разные варианты бровей-перьев: с блестками, в виде пера павлина, с замысловатым узором.

Брови-перья_
Фото:instagram

Кстати, такую «красоту» могут замутить лишь обладательницы густых бровей. А для остальных есть следующий, не менее убойный тренд.

Накладные брови

Накладные брови_

Человечество уже давно свыклось с париками, накладными ногтями и ресницами. Новым шагом стали накладные брови — дань моде на густые брови.

Накладные брови
Фото:instagram

Если раньше девушкам приходилось рисовать брови карандашом или делать татуаж, то теперь есть маленькие «парики», которые держатся от 3 дней до 2 недель.

Макияж ушей

Макияж ушей
Фото:instagram

Стилистам и бьюти-блогерам понравилась идея украшать уши не сережками или каффами, а тенями всех возможных цветов.

Макияж ушей_
Фото:instagram

Модницам предлагают закрашивать только мочку, контур уха или все ухо, как на картинке с золотым макияжем. А простым смертным идея показалась довольно странной.

Размазанная помада

Размазанная помада
Фото:instagram

Тренд «lollipop lips» дословно переводится как «леденцовые губы». Помада слегка размазана и выходит за естественный контур губ, как бы имитируя последствия поедания леденца на палочке.

Размазанная помада_
Фото:instagram

Если подумать, это очень удобный тренд. Не успела толком нанести помаду с утра, еще и размазала ее впопыхах, а все равно оказалась самой модной в офисе.

Голографические волосы

Голографические волосы

Идеальный вариант для тех, кто без ума от единорогов: с таким окрашиванием ваши волосы будут выглядеть точь-в-точь как грива фантастического существа.

Голографические волосы_
Фото:instagram

Кто-то пришел в восторг от нового тренда, а кто-то счел голографические волосы детской забавой, к тому же крайне непрактичной: ведь краска будет быстро вымываться.

«Единорожий» маникюр

маникюр
Фото:instagram

Раз уж мы заговорили о единорогах, то вот еще одна новинка, связанная с ними, — «единорожий» маникюр.

маникюр_
Фото:instagram

Он существует в разных вариантах, но всегда отличается обилием блесток, пастельных тонов и перламутра.

Эффект влажных век

веки
Фото:instagram

По консистенции «мокрые тени» напоминают блеск для губ, но на самом деле средство состоит из прозрачного праймера, блеска для век и других компонентов. В повседневной жизни тренд оказался не самым стойким: уже через 10 минут после нанесения тени начинают скапливаться в складках века или попросту течь.

веки_
Фото:instagram

Поэтому тренд больше подойдет для тематической фотосессии, чем для прогулки по городу.

Светодиодные накладные ресницы

ресницы
Фото:instagram

Чтобы еще сильнее акцентировать внимание на глазах, дизайнеры придумали светящиеся накладные ресницы — это светодиодные ленты, прикрепляющиеся к веку с помощью специального клея.

Видеоплеер
00:00
00:56

Видео:instagram

Работать «гирлянды» могут в трех режимах: мигать, переливаться или искриться. Несмотря на эффектность, модники пока скептически относятся к этому новому тренду.

Брови-колючки и «драконьи» брови

брови
Фото:instagram

Мода на эксперименты с бровями продолжает набирать обороты в 2017 году. Кажется, что скоро откроют парикмахерские исключительно для бровей.

брови_
Фото:instagram

Еще парочка оригинальных вариантов для ваших бровей: стили «колючки» и «дракона». Последний явно появился на волне популярности сериала «Игра престолов».

Блестки на ягодицах

блестки
Фото:instagram

Яркий, безумный летний тренд для тех, кто не боится выделяться, причем выделяться с помощью определенной части тела.

блестки_
Фото:instagram

Следовать этой прихоти моды легко — просто нанесите блестки на ягодицы и закрепите на коже с помощью геля или лака для волос. Насчет удобства этого тренда у редакции есть большие сомнения.

Метки: фото, мода, новинки, странности, соо Красота
21:35 10.05.2017
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

Галина Юзефович — о книгах "Заххок" и "Черный ветер, белый снег"

Литературный критик «Медузы» Галина Юзефович рассказывает о двух книгах по истории России и ближнего зарубежья: это один из лучших романов последних лет «Заххок» Владимира Медведева и книга Чарльза Кловера «Черный ветер, белый снег», исследующая евразийство как источник нового русского национализма.

Владимир Медведев. Заххок. М.: ArsisBooks, 2017

В новейшей истории есть такие периоды, от которых очень хочется отвести взгляд, и военные конфликты в бывших союзных республиках — из их числа. Признать, что на обжитом и обманчиво единообразном постсоветском пространстве творилось непостижимое рассудком зло, фактически означает впустить это зло в свой дом; всерьез допустить, что нечто подобное могло (или все еще может) произойти с нами или нашими близкими. Подобное знание не просто неприятно — с ним по-настоящему трудно жить.

С романом Владимира Медведева «Заххок», повествующим о гражданской войне в Таджикистане, жить тоже очень трудно: из него хочется дезертировать буквально на каждой странице, если не строчке. Медведев не злоупотребляет физиологическими подробностями, и кровь у него льется очень дозированно, однако нагнетаемое внутри романа эмоциональное напряжение и ужас настолько велики, что буквально выдавливают, вытесняют читателя из текста. Однако — и в этом надо отдавать себе отчет прежде, чем браться за книгу, — вырваться на волю вам скорее всего не удастся. Медведев мастерски расставляет для читателя хитрую систему ловушек, с самого начала населяя свой роман десятками живых, теплых, обаятельных героев, бросить которых в неизвестности, наедине с надвигающейся бедой решительно невозможно. Так и приходится читать до конца, умирая от страха за них — таких хрупких и уязвимых, и до последнего надеяться, что все у них как-нибудь образуется.

После смерти мужа-таджика русская учительница Вера и двое ее детей — 16-летние близнецы Андрей и Зарина — отправляются искать пристанище в далекий горный аул Талхак, к таджикской родне. Там им придется вживаться в непривычный, патриархальный и очень скудный быт, где клочок пахотной земли размером чуть больше носового платка — уже немалая ценность, где право пользования пастбищем стоит заметно дороже человеческой жизни, а тонко организованный восточный этикет — закон и мера всех вещей. Однако то, что поначалу кажется суровым испытанием, очень быстро начинает восприниматься как счастливая мирная жизнь: через несколько недель после приезда Веры с детьми в соседнем ауле размещает свою ставку бывший партработник среднего звена, а ныне демонический полевой командир Зухуршо Хушкадамов. Зухуршо предпочитает появляться на людях с огромным удавом на плечах, его метод — террор и насилие, его цель — отнять у крестьян и засеять маком их крошечные земельные наделы, а после пустить через ущелье рукав наркотрафика. Ну, а в довершение всего недавно овдовевший Зухуршо положил глаз на белокурую красавицу Зарину…

«Заххок» (название отсылает читателя к поэме «Шахнаме», где это имя носит змеерукий царь, жестокий тиран и убийца) организован по принципу полифонии: семеро рассказчиков поочередно сменяют друг друга на авансцене, так что некоторые события мы видим сразу с нескольких ракурсов. Альтер эго автора, российский журналист Олег — уроженец Душанбе и выпускник Восточного факультета Ленинградского университета — приехал в Таджикистан по заданию газеты, но застрял в Талхаке и не может вернуться с собранным материалом в Москву. Бывший советский офицер Даврон — рыцарь без страха и упрека, глубоко в душе баюкающий незаживающую рану — прибыл в Талхак в качестве командира личной армии Зухуршо. Деревенский увалень Карим по прозвищу Тыква мечтает взять в жены все ту же Зарину, а пока служит под командованием Даврона и смиренно надеется на повышение. Эшон Ваххоб — местный суфийский шейх, оплакивает свою загубленную карьеру: из-за смерти старшего брата, которого отец-шейх готовил себе в преемники, Ваххобу, без пяти минут доктору наук, специалисту по философии суфизма, светскому человеку европейского склада, пришлось покинуть налаженную жизнь в столице и занять пост духовного наставника и защитника простодушных горцев. Джоруб — дядя Андрея и Зарины, местный ветеринар, пытается поступать по совести даже в самых невыносимых обстоятельствах, однако оказывается трагически беспомощен перед силами зла, воплощением и предводителем которых служит Зухуршо. Зарина готова на все, лишь бы избежать нежеланного брака, а Андрей мучается от неспособности защитить мать и сестру…

У каждого героя свой безошибочно узнаваемый голос и манера (певуче-фольклорная у Карима, обрывистая у Даврона, эклектичная у эшона Ваххоба, по-девичьи восторженная у Зарины), и поначалу все они выводят собственные, словно бы не связанные друг с другом мелодии. Однако постепенно голоса героев начинают звучать в унисон, где-то к последней трети романа сливаясь в невероятной мощи кантату о вирулентной природе зла. Скверна, принесенная Зухуршо, оказывается куда более могущественной и живучей, чем ее первоначальный носитель: понемногу, одного за другим, она растлевает героев, превращая их в своих вольных или невольных пособников, склоняя ко злу, убивая или сводя с ума. Раз за разом перекидываясь с побежденного на победителя, эта скверна превращает целостный и, в общем, гармоничный мир Талхака в земное воплощение ада, из которого нет и не может быть выхода. Природный горский иммунитет к жестокости и бесчестию, на который надеется наивный Джоруб, не срабатывает, и даже исчезновение источника зла не может остановить или хотя бы замедлить его распространение.

По форме — образцовый постколониальный роман, по сути — универсальное и вневременное повествование, работающее сразу и на сюжетном (чем же все это закончится?), и на философски-метафизическом уровне, «Заххок» Владимира Медведева — определенно одна из главных книг года, да и вообще один из лучших романов, написанных по-русски за последнее время. Чтение мучительное, захватывающее, волнующее, очень страшное — и при всем том совершенно необходимое.

Чарльз Кловер. Черный ветер, белый снег. М.: Фантом Пресс, 2017. Перевод Л. Сумм

Книга англичанина Чарльза Кловера, многолетнего шефа московского бюро газеты The Financial Times, освещает ту же тему — вирулентность зла и его способность легко менять носителя — на принципиально ином материале. Подзаголовок «Новый расцвет национальной идеи» способен ввести в заблуждение, однако в действительности речь идет не о традиционном этническом национализме, но об особой форме национализма имперского, существующей в России с 20-х годов прошлого века, а именно о евразийстве. В самом кратком виде суть этой геополитической концепции сводится к исторически неизбежному противостоянию «континентальной» российской цивилизации и «морской», «атлантистской» цивилизации западной. Гонимое и маргинальное на протяжении большей части своей столетней истории евразийство, тем не менее, обладало дивной способностью возрождаться из пепла, переходить по наследству от побежденных к победителям, и сегодня, по убеждению Кловера, именно оно лежит в основе всей геополитической стратегии путинской России. Исследованию того, откуда возникло евразийство и как ему удалось при всей своей очевидной завиральности так головокружительно вознестись, и посвящен «Черный ветер, белый снег».

Вынесенная в заголовок строка из «Двенадцати» Александра Блока — смысловая доминанта всей книги. Евразийство, рожденное из эмигрантского ресентимента, ставило своей задачей примирить, казалось бы, непримиримые вещи — революцию и Христа, национальную идею и коммунизм. Пытаясь рассматривать Россию как особую форму цивилизации, берущую свой исток в традициях степного Востока, основатель евразийства лингвист Николай Трубецкой и его товарищи решали, по версии Кловера, в первую очередь персональную задачу — объяснить и легитимизировать ужасы революции и Гражданской войны, а заодно свои собственные страдания и утраты. При взгляде с такого угла октябрьский переворот оказывался не бессмысленной и необратимой катастрофой, но закономерным и даже полезным этапом «особого русского пути». Разрыв и противостояние с Западом, отказ от «чуждых» либеральных ценностей и формирование нового, построенного на принципиально иных основаниях социума виделось ранним евразийцам идейной сердцевиной произошедшего, неизмеримо более важной, чем его большевистская «обертка».

Многолетний лагерный сиделец историк Лев Гумилев подхватил знамя евразийства в пятидесятые годы ХХ века, расширив его за счет понятия «пассионарность» (способность нации к свершениям и страданиям). И снова, по версии Чарльза Кловера, не обошлось без личного мотива. Евразийство для Гумилева было едва ли не единственным способом объяснить и, как выражаются психологи, интегрировать преступления ГУЛАГа, который (при взгляде через призму евразийства) становился не машиной уничтожения, но цепочкой оправданных жертв в борьбе с извечно враждебным России Западом.

От Гумилева Кловер ведет линию евразийской философии к Александру Дугину, Эдуарду Лимонову и Захару Прилепину — и дальше, к тому роковому дню в декабре 2013 года, когда в президентском послании к Федеральному собранию впервые отчетливо и внятно зазвучали евразийские мотивы. Именно они, по мнению Кловера, являются подлинным ключом к войнам в Грузии и на Украине, а заодно и вообще ко всей внешней политике России последнего десятилетия. Восставшее из гроба евразийство в очередной раз становится болеутоляющим средством, позволяющим наполнить смыслом и оправдать российские поражения и потери на внешнеполитической арене.

Может сложиться впечатление, что Чарльз Кловер склонен видеть в евразийстве и его адептах некую тайную секту — эдакую масонскую ложу, исподволь направляющую политику России. Конечно же, это не так: трезвый рационалист Кловер воспринимает евразийские идеи скорее как самосбывающееся пророчество — предсказание, влияющее на реальность таким образом, чтобы непременно оказаться верным. Внимая утешительным евразийским напевам и используя их в качестве руководства к действию, российская власть фактически конструирует мир, в котором противостояние Востока и Запада превращается из фантома во вполне осязаемый факт. А готовность, с которой Америка и Европа включаются в предложенную Путиным игру, служит очередным подтверждением того, что против России в самом деле ведется планомерная необъявленная война. Выморочная идея отделяется от своих создателей и — точь-в-точь, как в романе Умберто Эко «Маятник Фуко» — обретает материальную форму.

Иногда идеям Кловера недостает фактологической основательности, многие фрагменты его книги покажутся российскому читателю неточными или избыточными, а концептуальная заостренность приводит к неизбежным упрощениям и смысловым потерям. И тем не менее, полностью выкинуть из головы предложенный Кловером взгляд на евразийство и его роль в современном мире едва ли удастся. Как ни крути, а что-то в этом явно есть — слишком многое правда сходится.

Метки: новинки, соо"Книги", рецезии
00:36 18.02.2017
Анастасия Бузько опубликовала запись в сообщество Книги

"Несвятые святые и другие рассказы" и "Последнее искушение Христа".

Несвятые святые и другие рассказы
Автор: Архимандрит Тихон

Книга архимандрита Тихона (в миру — Георгия Шевкунова), представляет собой сборник реальных историй, иногда — грустных, иногда смешных, иногда — трогательных.

Автор не стремится идеализировать своих героев, тем не менее, их человечность, духовность, теплота — эти качества необычайно важны писателю. Недаром эти истории используются отцом Тихоном в проповедях и беседах. Несмотря на то, что книга о людях "пришедших в монастырь", она заинтересует не только читателей разных убеждений и конфессий, но и просто светских людей.

Последнее искушение Христа
Автор: Никос Казандзакис
2012 г.

Когда роман "Последнее искушение Христа" вышел в свет, его автор Никос Казандзакис был уже в зените славы. Европейскую известность Казандзакису принесли романы "Алексис Зорба", "Христа распинают вновь", "Капитан Михалис", но особое место в его творчестве занимает "Последнее искушение Христа" — своеобразный итог религиозно-философских поисков писателя. В этом романс Казандзакис, испытавший в молодости влияние Ницше и Бергсона, переживший увлечение буддизмом и вдохновленный идеями раннего аскетического христианства, дал свою, отличную от канонической, трактовку образа Христа. Отрицательно встреченный Римско-католической церковью, роман был сразу занесен в список запрещенных книг. Спустя 30 лет о Казандзакисе и его романе заговорили снова в связи с выходом на экраны одноименного фильма Мартина Скорсезе.

Никос Казандзакис
Греция, 16.02.1883 — 28.10.1957

Никос Казандзакис родился 18 февраля 1883 года на греческом острове Крит, в городе Ираклионе. В Афинском университете изучал юриспруденцию, затем отправился в Париж, где в Сорбонне заинтересовался философией и литературой. Его мировоззрение сложилось под влиянием философии Анри Бергсона, его учения а "жизненном порыве". В литературе Казандзакис дебютировал повестью "Змея и лилия" (1906) и пьесами "Светает" и "Жертвоприношение". Во время первой Балканской войны 1912-1913 гг. он вступил в греческую армию, служил при канцелярии премьер-министра; в 1919 году премьер Э.Венизелос назначил его генеральным директором министерства социального обеспечения, он совершил поездку на Кавказ, организовав репатриацию греческих беженцев. В 1944 году, в начале гражданской войны в Греции, Казандзакис был в Афинах; через год стал президентом Союза рабочих-социалистов, был министром без портфеля в правительстве Т.Софулиса. Ведя активную общественную деятельность, писатель трижды побывал в СССР в 1925-1929 годах, он брал интервью у Франко во время гражданской войны в Испании, дважды путешествовал по Китаю и Японии, долгое время жил в Вене и Берлине, изучал интеллектуальную жизнь в Англии. Всемирное признание пришло едва ли не на исходе жизни Казандзакиса, когда из-за политических и религиозных воззрений он был вынужден расстаться с Грецией — последние десять лет жизни писатель провел во Франции. Но роман "Грек Зорба" (1943) сразу же поставил Казандзакиса в ряд крупнейших романистов мира. Затем вышли романы "Христа распинают вновь" (1948), "Капитан Михалис. Свобода или смерть" (1950), "Последнее искушение Христа" (1951), "Святой Франциск" (1953) и автобиография "Отчет для Эль Греко" (1956). Умер Никос Казандзакис 26 октября 1957 года во Фрайбурге (Германия). Произведения Казандакиса были перенесены на экран и вызвали живой отклик во всем мире: в 1964 году М.Какоянис поставил фильм "Грек Зорба", а в 1988 году Мартин Скорсезе снял "Последнее искушение Христа".

Метки: книги, новинки
Мы — это то, что мы публикуем
Загружайте фото, видео, комментируйте.
Находите друзей и делитесь своими эмоциями.
Присоединяйтесь
RSS Анастасия Бузько
Войти